ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ — ОЛЕГ ТАБАКОВ
Чайка
МХТ

Режиссеры

Помощники режиссера

Дар

Наталья Крымова, 1992
Когда у ребенка обнаруживается абсолютный слух, счастливые родители торопятся купить ему инструмент и найти учителя.
Когда подобный слух проявляется к слову — это не столько радует окружающих, сколько настораживает. Действительно, это странно: в обычных словах кто-то слышит то, что другим не слышно. К чему приложить этот Божий дар, к какому практическому делу приспособить, нужно ли его развивать или лучше оставить в покое — не ясно.
Восьмилетний Валентин Серов часами не выходил из мастерской Репина и мгновенно взрослел на десять лет, когда решительно и смело взмахивал карандашом. Репин в изумлении наблюдал, как линия рисунка не отпускает мальчика от себя, а стремление найти точное сочетание цветов оказывается выше и ребячьего разума, и ребячьих забав. Дар художника, проснувшись, вел Серова за собой, а Репину, как он говорил, оставалось любоваться «зарождающимся Геркулесом в искусстве».
Трудно сказать, какой слух или какое зрение ведут за собой будущего режиссера. Искусство режиссуры слагается из многих талантов, и это сложение далеко от простой арифметики. Режиссер не так, как все, слышит и музыку, и человеческие слова, и движение времени. Он не так, как все, читает книги — воображение его почти болезненно. Мало сказать, что в тексте «Гамлета» или «Ревизора» он видит особое пространство, он еще и слышит это пространство. Не так, как все, он видит линию в человеческой фигуре, в цветке, в предметах. Не так, как все, он чувствует другого человека — будто экстрасенс, угадывает его на расстоянии, ощущает и норму, и отклонения от нормы. Как гипнотизер, он знает, каким взглядом или местом можно увлечь, успокоить или что-то внушить многим людям. А в самом себе он чувствует неотвязную потребность, проникнув в чужой текст, познав чужое поведение, звуки, мелодии, объемы и смыслы, все это как-то скомбинировать и сопоставить. Режиссура — искусство смысловых и чувственных сопоставлений. 
Смутное ощущение неладности не отпускает режиссера. Лишь ненадолго возникает удовлетворение и тут же пропадает — от чьей-то ненужной паузы, от мелькнувшей, но исчезнувшей интонации, от неживого слова, которое только что было живо. Все, что вчера было найдено, сегодня может рассыпаться, потому что режиссер постоянно имеет дело с тем, что движется и меняется. То, что можно закрепить в актере, становится похоже на бабочку, живой полет которой остановлен взмахом сачка, а крылышки растянуты на картонке. Восстать ли против изменчивости актера или смириться с ней, а если смириться, то как при этом сохранить гармонию целого? Решать это нужно ежедневно, и не дома, не только в собственной голове, но публично, на людях, мгновенно, и так, чтобы никто не сомневался: решение верно, актерские «крылышки» всем видны, и краски их очаровательны. Все это слишком сложно.
Да, правда, сложно. Потому и мало режиссеров-художников. И будет еще меньше, если в профессии, от которой зависит и настоящее, и будущее театра, ценностями станут лишь воля и деловой расчет. Не та художественная воля, которая в режиссуре все собой скрепляет, и не тот строгий расчет, которым держится здание спектакля. Если правда, что сегодняшнему театру нужны не художники, а деловые люди, — они появятся, тут нет проблем. Можно выучить менеджеров — точно так же можно обучить и режиссеров. А они в свою очередь обучат актеров всему, что нужно для «дела». Если нашему времени угодно превратить театр в «дело» — театр в него превратится. А чудаков, которые путаются в ногах с «неделовыми» идеями, этот театр уберет с дороги. Театр всегда жесток, это известно.
Никакие времена, ни гоголевские, ни булгаковские, не были расположены к художнику. Еще Кюхельбекер горевал по поводу того, что печальна участь поэтов всех времен, и особенно к ним неласкова Россия. Пушкин как будто и не горевал, просто заметил: «Мы ленивы и нелюбопытны».
Возвращаясь к профессии режиссера после названных прекрасных имен. как-то неудобно произносить малоизвестное скромное имя. Женовач. Сергей Женовач. Что-то гоголевское, внезапное и забавное, есть в этом явлении. («А фамилия как?.. Это такая фамилия?.. Ах, боже мой, какая фамилия!»)
Итак, фамилия — Женовач. Ученик П. Фоменко.
Появился молодой режиссер, наделенный абсолютным слухом к своей профессии. Кстати, искусство режиссуры подразумевает совершенно особый слух к автору, к драматургу. Сейчас, правда, этот слух не в чести, вернее, не в моде.
Сергей Женовач слышит Гоголя. Ему в этом Гоголе слышны такие оттенки человеческого смеха, такая тишина потустороннего мира, такие стоны и песни, такой храп, хрюканье и топот, что остается лишь признать: наш театр многого в Гоголе еще не расслышал.
Живое любопытство и радость открытия новых созвучий отличает художника от глухих и нелюбопытных. Кропотливая работа во имя погружения актерских натур в этот многозвучный мир отличает Женовача от ленивых.
Сейчас кажется, что его актеры, будь то профессионалы в «Панночке» или актеры-третьекурсники в учебном спектакле ГИТИСа «Владимир III степени», от природы наделены слухом именно к Гоголю. Песню «Однозвучно гремит колокольчик» можно спеть как угодно, но можно так, что воочию будут видны и тройка, и Чичиков, и те дороги, что сохранили свои колдобины с гоголевских времен, и то, как на эти дороги сейчас смотрят двадцатилетние, те, которые сегодня могут, миновав все колдобины, улететь куда-нибудь на другой край света, прочь от унылых российских дорог и песен.
Разумеется, тройки и Чичикова нет ни в «Панночке», ни во «Владимире III степени». Актеры театра-студии «Человек», играющие «Панночку», бережны к пьесе Нины Садур, но они насквозь пропитаны Гоголем и в этом смысле равны драматургу. Молоденькие студенты во «Владимире III степени» не могли постичь законы великой гоголевской драматургии, потому что они в полной мере и не выражены в сценах, объединенных в спектакле под одним названием. Не законы драмы, но атмосферу Гоголя — скрытые, но несомненные связи всех его персонажей (барина — с лакеем, старухи — с девицей, чиновника — с его собачкой и т. п.), чисто гоголевское, вполне реальное, но и сновидческое смешение очаровательного и печального — все это актеры постигли, как дети, которым сложнейшие математические задачи иногда доступнее, чем взрослым. У взрослых будто мозоли на чувствах и мыслях — детская ткань нежна и восприимчива. От режиссера зависит эту нежность не поцарапать, восприимчивость не притупить.
Сергей Женовач переходит (и актеров переводит) от ученических уроков к профессиональному ощущению спектакля как целого. В доверчивом общении его актеров с залом нет театральной фальши, а есть опять же детский, с детства сохраненный, естественный союз с партнером в игре. «Владимир III степени» во всех мизансценах обращен к залу, развернут на зал. «Панночка», напротив, «свернута», играется хотя и в центре крошечного зала, но обращена не к зрителям, а в какое-то неведомое пространство, с которым Гоголь умел переговариваться.
Все, что в лакейской нечисто, в комнате чиновника безрадостно, а в душах лакеев и чиновников убого, актеры играют чисто и радостно. Кажется, режиссер укладывает перед ними на сцене не обстоятельства «быта», но какие-то надежные и сверкающие рельсы. На этот путь он завлекает своих актеров не побрякушками и не «фокусами» — не до побрякушек, когда перед тобой великолепная дорога и надо пройти по ней изящно и ловко.
Легко объяснить ловкость актеров их молодостью и безоглядным азартом. Но если присмотреться, актерский азарт не так уж безогляден, он по-своему строго и элегантно дисциплинирован. Кем? Конечно же, режиссером. Но, главное, Гоголем — головокружительной сменой его ритмов, юмором любой простейшей фразы, музыкальным согласием не только слов и фраз, но всех звуков в этих словах. Смех Гоголя чуть ли не во всякую фразу заложен — режиссер высвобождает его. Но при этом он умеет подсказать актерам грань, за которой смех над пошлостью способен обернуться пошлым театральным смехом. У Гоголя будто сама природа смеется над тем, какие нелепости творят люди. Спектакль Сергея Женовача природно здоров, в этом его притягательная сила. Ведь каждый, кто болен, желает выздороветь — страстно желал этого и Гоголь.
Автор поистине неисчерпаем на оттенки смешного, но и театр не лыком шит. Лыком, как говорит пословица, по парче не шьют. Гоголевский текст — благородная парча, режиссер ощущает в своих руках именно эту прекрасную ткань — и церковную, и старинную, праздничную.
Гоголь знал, что все смешное на Руси мигом может обратиться в печальное, стоит только застояться перед ним. Режиссер еще не научил актеров этой науке — их жизненный опыт не располагает к такому познанию. И гоголевской боли, гоголевского ужаса нет в спектакле. Но иногда познание художественное как бы обгоняет житейское. А когда в профессиональный опыт на первых же порах входит прекрасное, это, может быть, единственная гарантия того, что туда не войдет низменное и пошлое. В этом смысле режиссура Женовача, можно сказать, моральна. Она хорошо воспитывает и актеров, и зрителей.
Недавно один очень уважаемый мною артист как о чем-то давно ушедшем вспоминал, что когда-то им, актерам, с помощью Гоголя внушали, что театр — это кафедра, с которой много доброго можно сказать людям. Но сейчас во всем мире выяснилось, что театр вовсе не кафедра, а что-то другое. И раз так, то и нам следует понять: не кафедра. Люди хотят развлечений. Люди хотят видеть в театре «картинку на стене» — картинку, которая никого не беспокоит, никого не учит, лишь украшает комнату.
Но Женовачу настолько все близко в мире Гоголя, настолько интересно и хорошо там, что он и «кафедру» этого автора принимает и понимает не как проповедь, не как морализаторство, а как веру в очищающую силу искусства. И вот вам — оживает гоголевская кафедра!
Режиссер слышит Корнеля. В спектакле «Иллюзия» (театр-студия «Человек») торжествует великая магия театра. Корнель впустил эту магию в сюжет пьесы: отец разыскивает ушедшего из дома сына, а тот стал актером бродячей труппы. Некий волшебник показывает отцу, где и как живет его сын, ради каких иллюзий, наград и превращений он бросил обычную жизнь, при том, что прямое вознаграждение актеру — вот, горсть монет.
В спектакле такое множество превращений, что голова кружится. Корнель будто запеленал «что-то» в невероятное количество покровов. Режиссер, найдя нужный ритм и жест, не торопясь раскутывает, разворачивает то, что в пьесе спрятано, а зрители, будто под гипнозом, следят, какой еще покрое снят и кто его снял. Нет занавеса, но кажется, что их множество, что им нет конца. Нет особых ухищрений света и техники, но есть внутренняя актерская техника, которой подвластно нечто большее, чем самым образцовым софитам. Корнелевский высокий стих осваивается актерами на все лады, какие возможны. Этот стих уже проделал свою работу и проделывает ее еще и на наших глазах — он чистит обыденную актерскую речь так, что в ней не остается мусора. Он шлифует эту речь до блеска. Актеры не только «живут в стихе», но и любуются им. Они протягивают этот прекрасный стих зрителю, как яблоко. Мы думали: Корнель — это нечто далекое и скучноватое, классицизм, декламация, многословие. Но оказалось: магия культуры, магия театра, законы великого стиля.
Кто сказал, что неудобно играть в зале, если этот «зал» размером чуть больше комнаты? Кто сказал, что французские актеры изящны, а наши нет? Все это предрассудки, выдумка. Когда у наших актеров обнаруживается способность разделить с таким французом, как Корнель, его высокий строй мыслей и чувств, это изнутри освещает пластическое изящество актеров. А это — как добавочный свет в спектакле. И старинная пьеса сегодня звучит как гимн театру, то ли дошедший к нам из давних времен, то ли спетый сегодня всем временам наперекор.
Сложнейшие задачи, перед которыми отступают маститые в больших театрах, оказываются по плечу молодым актерам (следовало бы назвать их всех — в «Иллюзии», в «Панночке», во «Владимире III степени»). Профессия режиссера, ведущая в театре XX века, показывает еще раз, что она ведущая. Куда режиссер поведет, туда театр и пойдет.
А о том, что представляют из себя реальные трудности режиссерской жизни, мне кажется, талант Сергея Женовача запрещает разговор. Отсутствие своего помещения, своего дома, средств — разве само собой не ясно, что все это тяжело и плохо?
Зато хороши спектакли.
Молодым режиссерам принято желать мужества и призывать их к терпению. Но дар ничего не «терпит», он проявляет себя в согласии со своими законами, а не с нашими. Дар режиссера в том, чтобы слышать Гоголя и Корнеля, а не критиков-опекунов.
Если бы речь шла о юном и неимущем даровании музыканта, может, следовало бы обратиться к Спивакову или Ростроповичу — сложитесь, мол, или дайте благотворительный концерт — купим рояль. Но когда перед нами режиссер, а в руках у него томик Шекспира с пьесой «Король Лир», можно только ждать и гадать — что именно в Шекспире услышит режиссер. Где он этого Шекспира поставит — неизвестно. Но, может быть, если поставит, в любое помещение не стыдно будет позвать и Спивакова, и Ростроповича. Не для того, чтобы у них что-то попросить, но чтобы просто доставить им удовольствие. 
Пресса
Союз нерушимый, Александр Боровский, Итоги, 3.09.2012
Дни Булгакова в Художественном театре, видеосюжет телеканала «Культура», 17.05.2011
Павел Руднев: Классик Женовач, Павел Руднев, Взгляд, 15.05.2007
«15 мая — это день „икс“ в моей судьбе», Глеб Ситковский, Газета, 15.05.2007
Пятьдесят лет игрока, Григорий Заславский, Независимая газета, 15.05.2007
ГРЕХ БЕЗДУХОВНОСТИ, Любовь Лебедина, Труд, 11.05.2007
Игроки, Елена Ковальская, Афиша, 27.04.2007
ЗАО «Игроки» начинает и выигрывает, Григорий Заславский, Независимая газета, 25.04.2007
Лишь оцените красоту игры, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, 24.04.2007
Картежники, Итоги, 23.04.2007
Радости шулеров, Ольга Егошина, Новые известия, 19.04.2007
Обманутый лезет под стол, Олег Зинцов, Ведомости, 18.04.2007
Что наш театр? Игра!, Марина Давыдова, Известия, 18.04.2007
Крапленые люди, Глеб Ситковский, Газета, 17.04.2007
Они еще поиграют, Анна Гордеева, Время новостей, 17.04.2007
Сергей Женовач ходит Гоголем, Роман Должанский, Коммерсант, 17.04.2007
Сергей Женовач стал нашим всем, Мария Синельникова, Коммерсант, 16.04.2007
Определенный расклад ума, Роман Должанский, Коммерсантъ-Weekend, 13.04.2007
Играем по-новому, Елена Груева, Ведомости-Пятница, 6.04.2007
Спектакли: «Игроки», Независимая газета, 6.04.2007
Латвию оккупировала белая гвардия, Телеграф, ежедневная газета Латвии, 21.11.2006
На рандеву с вечным, Алексей Мокроусов, Новое время, 19.11.2006
Мирные дни, Павел Руднев, Ваш досуг, 29.04.2004
Жизнь за кремовыми шторами, Любовь Лебедина, Труд, 10.04.2004
Турбины — первые и последние, Дина Годер, www.russ.ru, 8.04.2004
Предлагаемые обстоятельства, Наталия Каминская, Культура, 8.04.2004
А абажур висит, Итоги, 6.04.2004
Люди чести, Александр Соколянский, Время новостей, 5.04.2004
Душевная драма, Олег Зинцов, Ведомости, 2.04.2004
Вышли из ментовской шинели, Полина Игнатова, Газета.Ru, 2.04.2004
Спрятаться негде, Нина Агишева, Московские новости, 2.04.2004
Счастье — хорошо, а правда — хуже, Глеб Ситковский, Газета, 2.04.2004
Без черного снега, Елена Ямпольская, Русский курьер, 1.04.2004
Белая и пушистая гвардия, Марина Шимадина, Коммерсантъ, 1.04.2004
Жизни грянули «Ура!», Марина Давыдова, Известия, 31.03.2004
Любимый спектакль Сталина, Григорий Заславский, Независимая газета, 26.03.2004
Пьеса о кремовых шторах, Александр Смольяков, Где, 25.03.2004
«Белая гвардия». Новый призыв, Юлия Шигарева, Аргументы и факты, 24.03.2004
Назад в будущее, Павел Руднев, Ваш досуг, 22.03.2004
Игра в театр, Алена Злобина, Эксперт, 21.02.2000
Не будьте как дети, Марина Давыдова, Время новостей, 18.01.2000
А еще?, Наталия Якубова, Театральная жизнь, № 1, 01.1997
«Мастерская» Петра Фоменко, Нелли Пляцковская, Невское время, 16.03.1994
Отрицательные эмоции должны иметь свой выход, Петр Фоменко, Театральная жизнь, № 2, 02.1994
Побеждающая радость творения, Саулюс Мацайтис, Эхо Литвы, 18.01.1994
Добрые игры в недобром мире, Наталья Крымова, 05.1993
Дар, Наталья Крымова, 1992
«Владимир?» превосходной степени, Олег Табаков, Экран и сцена, 26.12.1991
Гоголь из кусочков, Мария Богатырева, Московский Комсомолец, 24.10.1991
Фоменки*, Аркадий Островский, Театр