Чайка
МХТ

Художественное руководство и дирекция

Ольга Хенкина
Мария Федосеева
Леонид Эрман
Юрий Рожков

Творческая часть

Репертуарная часть

Литературная часть

Музыкальная часть

Лидия Соколова

Издательский отдел

Служба главного администратора

Николай Булыкин

Организационный отдел

Отдел кадров

Анна Корчагина

Отдел по правовой работе и государственным закупкам

Бухгалтерская служба

Альфия Васенина
Татьяна Медведева

Планово-финансовый отдел

Административно-хозяйственный отдел

Татьяна Елисеева
Ирина Цымбалюк
Лидия Суханова
Людмила Бродская

Здравпункт

Татьяна Филиппова

Дом окнами в зал

Ольга Егошина, Новые известия, 20.05.2004
В новом спектакле «Табакерки» режиссер Миндаугас Карбаускис показал не небо в алмазах, а жизнь за стеклом. Олег Табаков и Марина Зудина сыграли Серебрякова и его жену Елену Андреевну. На Соню пригласили Ирину Пегову из «Мастерской П. Фоменко».

В старинной книге «Букет, карманная книжка для любителей и любительниц театра» утверждалось, что все декорации могут быть разделены на «необходимые и служащие великолепию». Декорации Олега Шейнциса всегда «служат великолепию». На этот раз он практически закрыл мхатовскую сцену порталом деревянного дома в натуральную величину, оставив узкую полоску авансцены для актеров. Свежевыструганное сливочное дерево, огромные дворцовые окна в количестве пятнадцати штук — в таком усадебном доме не стыдно жить и сановнику, кажется, тут не двадцать шесть, а все сто двадцать шесть комнат. Заглядывая в окна, мы видим резной буфет, накрытый столик с серебряным самоваром у окна, деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Окна закрываются, раскрываются, задавая ритм действию. «В человеке все должно быть прекрасно», — начнет Астров (Дмитрий Назаров) хрестоматийную фразу и? захлопнет окно. Постановщик спектакля Миндаугас Карбаускис твердо рассчитывает на людей в зрительном зале, которые знают, что именно должно быть прекрасно. Один из самых профессиональных наших молодых режиссеров, Карбаускис в очередной раз продемонстрировал умение точно вписаться в заказанный формат, сработаться с предложенным набором актеров. Он поставил «Дядю Ваню» с редкой грацией, в понятие которой входит умение не тратить на действие больше усилий, чем нужно. Он не пытался найти незнакомый ракурс чеховской пьесы, незнакомые интонации знакомых актеров, но с убедительной точностью построил движение мизансцен и смену ритмов, перепады настроений и атмосферы. Расставил режиссерские тире и отточия музыкальными фразами композитора Гиедрюса Пускунигиса. Растянув действие по авансцене, режиссер практически не дает персонажам возможности общения «глаза в глаза», предпочитая выстраивать их диалоги на расстоянии — преимущественно они перекрикиваются через окна. «Сцены из деревенской жизни» — дал Чехов определение своей пьесе. Карбаускис смело мог сделать его названием спектакля.

Войницевка в мхатовском спектакле расположена совсем в глубинке, от нее и до Харькова тысячи верст, да и Пирятин где-то далеко. Ее обитатели кажутся неожиданно старыми, потертыми жизнью. Кто растолстел, кто полысел. Все поглупели, покрылись пылью каких-то мелких привычек, суетливых желаний, поистаскались телесно и душевно, когда не хватает сил ни на любовь, ни на дружбу, ни на ненависть. Только на короткую вспышку, после которой — истощение. Слова дядя Вани (Борис Плотников): «Из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский», рассказ Астрова о феноменальных операциях, на которые он рискует, звучат в той же тональности, что и светская любезность Елены Андреевны (Марина Зудина), уверяющей доктора, что тот выглядит лет на тридцать шесть, не больше. Астров-Назаров скептически трогает усы. В этом спектакле неожиданно по-человечески понимаешь Серебрякова (Олег Табаков), который жалуется, каково это на старости лет — оказаться «в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры?». Серебряков-Табаков приносит на сцену шлейф столичной жизни, успеха, славы (только в бессильной зависти дядя Ваня может уверять, что он никому не известен). Этот Серебряков привык быть в центре, привык находить общий язык с самыми разными людьми. Один из немногих, он сохранил способность слушать других и на них реагировать. Успевает вручить цветы маман (Ольга Барнет), пожалеть дочь (Ирина Пегова), заглянуть в глаза жене. Убегая от ружья дяди Вани, который палит в него, как в курицу, из всех окон, Серебряков успевает оценить комическую сторону происходящего. «Уберите от меня этого сумасшедшего», — говорит он не с испугом, а с досадой, что пришлось участвовать в каком-то надрывном фарсе и явной глупости, и растерянно гладит по голове рыдающую Соню.

Соня — Ирина Пегова — стала центром спектакля. Полная, легкая, с огромными пушистыми косами, она мячиком катается по сцене, всем стремясь помочь. То вместе с нянькой кличет цыплят, то хлопочет вокруг маман (Ольга Барнет играет свою героиню вариантом старухи-графини из «Пиковой дамы»: ей лет 155, не меньше — набеленное лицо, негнущееся тело, лорнет). Кажется, что, глядя на пожилого, толстого, басящего Астрова, она действительно видит красавца с нежным голосом и душой. Соня-Пегова истово рыдает и также легко ныряет в смех, краснеет, вспыхивает, теребит свои волосы. Кажется, в ее жилах кровь бежит в сто раз быстрее, чем у всех ее окружающих людей. Актриса «Мастерской П. Фоменко» Ирина Пегова принесла на мхатовскую сцену другую скорость существования и другую подробность проживания роли. Когда-то зритель-красноармеец, смотря «Чайку», пожалел девулю, ходящую в черном и пьющую водку. После «Дяди Вани» мучительно жалко эту жизнерадостную девушку в фартуке, столкнувшуюся с первым в жизни горем. Она говорит о небе в алмазах и ангелах, которые встретят, а ты ясно видишь в перспективе окруживших ее шестерых детей-ангелочков.

К финалу спектакля деловитые рабочие неторопливо навешивают на окна ставни. То ли в преддверии осенних холодов. То ли отсылая к финалу «Вишневого сада» с его заколоченным в пустом доме Фирсом. То ли просто аккуратно «задергивая» деревянный занавес.